кусочек Бурашева

Извращаюсь с фантлабом дальше

meoita@rambler.ru — Sun, 08 Nov 2009 12:50:21 GMT

На этот раз сравнительные оценки ВК и многочисленных фанфиков

Сначала идет общее количество оценок, потом в скобках через тире высокие оценки (от 8 до 10) и низкие (от 1 до 3)

Властелин Колец - 2361 (2084-46)
   Братство Кольца - 2051 (1786-36)
   Две твердыни - 1955 (1724-29)
   Возвращение Короля - 1931 (1715-28)
Хоббит - 2009 (1687-24)
Сильмариллион - 906 (666-31)
Дети Хурина - 119 (91-2)

Среди фанфиков с большим отрывом лидирует перумовское Кольцо Тьмы - его оценили в 2,5-3 раза меньше, чем ВК. У всех остальных фанфиков оценок меньше не в разы - на порядки.
Кольцо Тьмы - 905 (567-40)
   Эльфийский клинок - 1012 (640-29)
   Черное копье - 950 (603-29)
   Адамант Хенны - 920 (408-70)

Дальше идет роман Еськова - разрыв в 10 раз
Последний Кольценосец - 234 (162-11)

Дальше - ЧКА (фанфики написанные только Иллет сильно ей уступают)
Черная Книга Арды - 92 (51-4)
     Исповедь Стража - 52 (26-2)
     Великая Игра - 23 (17-2)

Свиридов вообще уникум - не нашлось никого, кто поставил бы ему низкую оценку...
Звирьмариллион - 55 (27-0)

Гоблина читало, оказывается, сравнительно много народа, но понравился он мало кому - редкий случай, когда высоких оценок меньше, чем низких
Братва и Кольцо - 37 (7-16)
   Братва и Кольцо - 46 (9-14)
   Две сорванные башни - 38 (8-14)
   Возвращение бомжа - 33 (6-10)

ПТСР оценивают еще реже, чем Гоблина
По ту сторону рассвета - 35 (22-4)

Дальше идут уже совсем малоизвестные или малоинтересные книги, всякие Проскурины, Суслины, Пластилины колец и пр. Завершает список книга, в которой печатали роман "После пламени" и еще два рассказа, им поставила оценки я одна - странно, неужели больше никто из посетителей их не читал...

Сексистское

meoita@rambler.ru — Tue, 03 Nov 2009 03:11:18 GMT

На фантлабе прикрутили новую игрушку - распределение оценок по гендерному признаку.
С удовольствием играюсь.
Если принять за эталон "Властелина Колец" - у него больше всего оценок, он не считается специфически мужской или женской книгой - видно, что женщин на фантлабе несколько меньше, чем мужчин, но даже с этой оговоркой, результаты получаются забавные.
Оказывается, Снегов - в основном мужской писатель, женщины оценивают трилогию в 4 раза реже, а "Диктатора" - так и вообще в 7 раз реже, чем мужчины: www.fantlab.ru/work13857/details
То же самое с Пелевиным - мои любимые рассказы читают и оценивают в основном мужчины.
Самый смак в том, что традиционно считающаяся "женской" ЧКА оценена тоже в основном мужчинами, и более того, высших оценок мужчины ей поставили гораздо больше, чем женщины www.fantlab.ru/work11105/details
Для сравнения - действительно "женский" роман "Сумерки" www.fantlab.ru/work110530/details
Занятно получилось и с Далквистом - "Стеклянные книги" читали и оценивали примерно поровну и мужчины и женщины, однако зафанатели настолько, чтобы читать в оригинале продолжение только женщины. "Друда", к примеру, прочитали двое мужчин и одна женщина :)

Update

meoita@rambler.ru — Tue, 13 Oct 2009 08:55:19 GMT

К истории взаимоотношений с мгазином sprinter.ru
Деньги, к их чести, вернули полностью, и даже без особых проволочек.
Но связываться я с ними все равно больше не буду. Ибо - бардак :(((

Аналогии

meoita@rambler.ru — Mon, 12 Oct 2009 04:14:06 GMT

Дите комментирует мультик "Хоббит":
- А про орков я и не знаю что сказать. Бегемоты, наверно. Клыки у них вон какие - ну не вампиры же. Бегемоты!

Однако, молодцы!

meoita@rambler.ru — Thu, 01 Oct 2009 15:15:39 GMT

Четверо испанских студентов решили "переплюнуть" NASA и отправили в стратосферу, на расстояние в 20км от земли, на воздушном шаре любительскую фотокамеру. На то, чтобы получить эти уникальные снимки, студенты потратили 137$, из которых 77$ ушло на любительскую камеру Nikon Coolpix и ещё 60$ на шар наполненный гелием

Тем, кто заказывает в сети книги

meoita@rambler.ru — Mon, 28 Sep 2009 15:57:24 GMT

Не советую связываться с магазином sprinter.ru
Решила заказать у них книгу. Иностранную, такие они высылают только по предоплате. Получила счет, оплатила, жду. После почти целого месяца проволочек получаю наконец извещение на посылку, отправленную - ну разумеется, наложенным платежом. Звоню в отдел продаж. Там меня пытаются убедить - сначала, что я не оплатила заказ, потом, что я не оплатила доставку, и наконец заявляют: "сначала выкупите посылку, а потом будем разбираться".
В ответ на письменный отказ от посылки и требование вернуть деньги - выслали бланк с припиской "деньги возвращаются на тот же счет, откуда они поступили". При том, что квитанция для оплаты предполагала не перечисление денег с банковского счета, а оплату через кассу без открытия счета.
Что-то мне подсказывает, что денежки пропали с концами...

Dan Simmons "Drood"

meoita@rambler.ru — Mon, 28 Sep 2009 02:07:56 GMT

Дочитала наконец. Могла упустить что-то существенное, поскольку читала без словаря, а перечитывать еще раз со словарем нет желания. Когда выйдет перевод, куплю, посмотреть, много ли пропустила...
От Симмонса я никогда особо не фанатела, поэтому книгу читала скорее из за названия - вот про "Тайну Эдвина Друда" мне всегда было интересно. Но про сам этот роман там очень немного - Симмонс решил не высказывать свою версию (мало их что ли), а сосредоточиться на взаимоотношениях автора - Чарльза Диккенса с его другом и помощником - Уилки Коллинзом. Сделана книга очень умело. Симмонс явно не пожалел сил, чтобы как следует изучить время и место действия, биографии и характеры действующих лиц. Все на своих местах, каждая мелкая деталь работает на общее впечатление, но в целом - как-то не греет. Прежде всего непонятно - зачем понадобилось выливать столько грязи на главных героев? Они и так далеко не ангелы, зачем приписывать им еще дополнительные подлости. И ладно бы это был какой-то параллельный мир, как это у нас нынче любят над Пушкиным или там Гумилевым измываться. И то вон сразу шум поднялся - не смейте трогать великих поэтов своими грязными лапами. Интересно, возмутился ли хоть кто-нибудь в Англии и Америке тем, что Симмонс сотворил с Диккенсом и Коллинзом?:

Отдали чудо в школу

meoita@rambler.ru — Tue, 01 Sep 2009 09:59:58 GMT

Эх, теперь это надолго...

Дивное

meoita@rambler.ru — Thu, 27 Aug 2009 07:44:14 GMT

Ходили сегодня на собрание в школу, на обратном пути зашли в магазин, купить дитю спортивную форму - и там увидели это:

Слегка обалдела, честно сказать. Все как у людей - и аннотация, и перевод с французского, и в оглавлении крестный Дроссельмейер присутствует.
Нет, что-то я в жизни уже совсем не понимаю....

Gordon Dahlquist "The Dark Volume"

meoita@rambler.ru — Wed, 26 Aug 2009 02:50:17 GMT

Все. Книжка закончилась. Хочу продолжение. К сожалению, автор его еще не написал...

В общем, понравилось, хотя о стиле и художественных достоинствах мало что могу сказать - говорят автор стилизует текст под викторианскую прозу, и ему это вроде бы удается, но я не так уж много читала этой прозы, тем более на английском.

Структура точно та же, что и в первом томе - 10 глав, каждая посвящена кому-то одному из героев. Много повторов, сюжетных ходов, которые использовались еще в первом томе, даже с несчастного Траппинга автор так и не слез - добрая половина всей интриги завязана на его личных и семейных тайнах.
Еще любопытно, у большинства авторов отрицательные персонажи получаются куда красочнее и интереснее положительных. Тут совсем наоборот. Положительные герои получились абсолютно живыми и осязаемыми, (и как следствие, частенько весьма несимпатичными). А вот злодеи, которые и в первом томе были не слишком адекватны, под конец второго становятся совершенно карикатурными. А уж когда весь этот гадюшник собирается после долгих мытарств в одном помещении - тут начинается такой "совет да любовь в Мордоре", что уже и неясно - а зачем положительные герои вообще нужны, главгады и сами отлично справятся, не надо им только мешать. Герои, это, кстати, и сами понимают, и даже высказывают открытым текстом:

'Do nothing rash,' whispered Chang. 'Let them have at each other. Just stay alive.'

Нет, там все конечно замотивировано, да герои и не ставят целью спасти мир от очередных происков коварных злодеев - они и друг друга толком спасти не могут, но все равно, последняя глава производит довольно неестественное впечатление. Но последняя глава и в первом томе была неестественной и затянутой.
Положительные черты тоже все на месте - фирменная авторская обстоятельность и кинематографичность, отстраненность от персонажей. Автор их изучает - подбрасывает время от времени какую-нибудь пакость и смотрит, как они выберутся, что будут делать, как будут себя чувствовать.
В кино это должно смотреться замечательно. Надеюсь, Джонни Депп не выкинет этот цикл из своих планов...

Ну и напоследок несколько особенно запомнившихся цитат:

'How did you escape the airship?' Miss Temple asked.
'How do you think?'
'You must have jumped.'
The Contessa tilted her head, encouraging her to go on.
'But your dress - the Doctor said it would have soaked in the water and pulled you down.'
'The Doctor is astute.'
'You took it off!'
The Contessa tilted her head once more.
'I should never have done that,' whispered Miss Temple.
'Then you should have died,' the Contessa told her. 'But I think you would have done it. And anything else you needed to. That is how we recognize one another, Celeste.'
Miss Temple's words came suddenly, hot and loud. 'But you did not recognize me, madam. You consigned me to death. On more than one occasion!'
The Contessa's eyes glittered, but her voice remained even. 'Why should wanting you dead change a thing?'
Miss Temple opened her mouth, then shut it with a snap.

He was forced to cut through the Circus Garden. a district he preferred at all times to avoid and found especially onerous with his presently battered appearance. His path was momentarily blocked by a coach of young ladies, and Chang was stung by the trust cocooning them, even to the colour of their merry hats, the blitheness - in a city of filth and smoke and blood and tobacco juice and layered grease - that allowed anyone to wear anything the colour of a lemon meringue.

'I thought you were an ardent admirer of the Contessa.'
'Well, you know, who isn't?'
'You tried to kill her before my eyes.'
'Again, who doesn't - eventually? Did you not yourself, on several occasions?'
'Actually, I never did,' replied Chang, surprised that this was actually true. 'I should be happy to do so now.'
How lovely to have things in common.'

'l am told' the Lieutenant said, 'that after this, when you are killed, you will not feel a thing. I have no relish for executions, so I hope it is true.

He heard a synchronous clacking as each rifleman advanced his next round, and then too soon a second volley - and then a third, and then a fourth, then a fifth, in what seemed like as many seconds, the shots harmless but the demonstration as cold a display of unanswerable force as a frigate's broadside.
The mob fell silent, as if they too were on their knees and trembling. What else had he expected - it was an armaments factory.

'I am overjoyed at your return. Will you join us? Surely you would prefer not to be forced?'
'My goodness. How would you do that?'
The Contessa laughed. 'How to decide? There is no time for seduction - and no one you care for to threaten. I could put this gun against your knee - one shot and the Doctor would no doubt be forced to amputate with a pen-knife!' She laughed again. 'And think of all the money you would save, buying but one shoe!'
Vandaariff laughed with her.
'It is a very good thing we are such friends.'

О Снегове

meoita@rambler.ru — Wed, 05 Aug 2009 07:41:24 GMT

Сергей Соболев velobos сделал и выложил новую книжку критических статей В.Гопмана
Гопман В.Л. Любил ли фантастику Шолом Алейхем? Статьи о современной -- и не только -- фантастической литературе. -- Липецк, "Крот", 2009. - 174 стр. + 10 вкл..
s3000.narod.ru/krot2009080401.htm

Из содержания:
Рыцари фантастики.
Вспоминая Александра Мирера,
Виталия Бугрова, Сергея Снегова ... стр.100

У СА была не очень бросающая в глаза внешность (в сравнении, например, с импозантным Игорем Можейко=Киром Булычевым). Он был небольшого роста, плотного телосложения, с крупными чертами лица, придавшими ему – на первый взгляд - некоторую суровость. Но она тут же исчезала, стоило ему улыбнуться. Улыбка у него была удивительная, освещавшая не только его, но и собеседника. СА был нетороплив в движениях, со скупой жестикуляций (как-то я спросил его: «Эта сдержанность в жестах у вас, наверное, еще оттуда?» СА внимательно посмотрел на меня, помолчал, потом улыбнулся и ответил: «Пожалуй, что так. В бараке быстро отучишься руками махать…»).

СА ходил в старомодном костюме, носил рубашку без галстука, выпуская ее воротник поверх лацканов пиджака, но все равно производил впечатление человека элегантного, одетого стильно. Зимой он ходил в кепке и в пальто с незастегнутым воротником, без шарфа. Как-то в Дубултах я не выдержал и сказал ему об этом, на что СА только улыбнулся и ответил: «После Норильска здешние минус четыре-пять для меня не холод…». И эта закаленность физическая была словно отражением его закаленности духовной.

СА был человеком добрым и внимательным, его отличало отсутствие суетливости, деликатность до щепетильности. Он был по-рыцарски галантен и учтив с женщинами, так, как не принято в наше время, и они это чувствовали и буквально хорошели в его присутствии. Но при этом в нем ощущался стержень – за мягкостью скрывалась жесткость бойца, прошедшего лагерный ад.

У СА был негромкий глуховатый голос, в речи слышалась легкая картавость, ему очень шедшая. Он очень четко выговаривал окончания слов – такая речь характерна не просто для человека, привыкшего к публичным выступлениям, но (что случается не так часто) испытывающего уважение к любой аудитории, хотя бы она состояла из одного человека. В Дубултах он, несомненно, был одним из лучших руководителей – сейчас, преподавая в вузе, я могу оценить несомненное педагогическое мастерство СА, его такт в работе с семинаристами.

Везде, где он оказывался - на вечерних посиделках на семинарах и конференциях, на прогулке, в купе поезда, - СА любил, собрав вокруг себя, как он говорил, «народ», рассказывать о своем прошлом. Рассказчик он был блистательный, причем не прибегал ни к каким риторическим приемам, модуляциям голоса и другим квази-артистическим штукам. Речь его была мягка и интеллигентна. Каждый его рассказ был законченной новеллой, он словно не говорил, а читал с листа. Десятки, какое там, сотни фигур нашей истории проходили перед слушателями: от Льва Гумилева (с которым СА сидел в Норильске) до великих ученых-атомщиков – Зельдовича и Харитона, от Семена Буденного до заместителя Берии, не говоря уже о множестве заключенных. Примечательно, что СА практически не прибегал к мату – если же какое-то слово и появлялось, то оно было поразительно органичным, при этом не смешиваясь с остальным потоком речи, словно подчеркивая, выделяя мерзость человека или явления. .

Он был человеком поразительной образованности – даже на фоне весьма начитанных коллег-писателей. Художественная литература, философия, история науки - и, конечно, его любимая физика. Знание всех этих областей культуры ощущалось в его книгах, будь то морские романы «Держи на волну», «Ветер с океана», книги о первопроходцах области ядерной физики на Западе («Прометей раскованный») и о создателях отечественной атомной промышленности («Творцы»), или, наконец, фантастические рассказы или романы.

Кто о чем,

meoita@rambler.ru — Fri, 31 Jul 2009 06:05:18 GMT

~~а вшивый - о бане~~ а я - о Далквисте... Читаю потихонечку второй том, страниц 5-6 в день, плюс еще первый несколько раз перечитывала, чтобы только как следует уяснить ход событий и расстановку сил, короче, уже полгода с лишком я из этого цикла практически не вылезаю. Лет 10 или 12, со времен "Диктатора " я так глубоко никуда не влезала.
И вот попалось вдруг сегодня прямо в середине второго тома:

With his painstaking reading habits he had lived in the work`s incandescent world for days

Ну что тут скажешь О_о
Ай да автор, ай да сукин сын.

Еще один книжный флешмоб

meoita@rambler.ru — Wed, 29 Jul 2009 10:26:22 GMT

взятый у gilgamesh_lugal
1. Одна из книг, которые изменили твою жизнь.
2. Одна книга, которую ты читал больше одного раза.
3. Одна книга, которую ты взял бы на необитаемый остров.
4. Одна книга, которая вызвала смех.
5. Одна книга, которая вызвала слёзы.
6. Одна книга, о которой ты жалеешь, что она не была написана.
7. Одна книга, о которой ты жалеешь, что она была написана.
8. Одна книга, которую ты читаешь сейчас.
9. Одна книга, которую ты давно собираешься прочитать.

1. Одна из книг, которые изменили твою жизнь.
"Братья Карамазовы" Достоевского. Запустила процесс, сильно приморивший моих личных тараканов и настроивший меня против любой религии.

2. Одна книга, которую ты читал больше одного раза.
У, я много всего перечитывала :) Ну скажем "Лотар Желтоголовый" Басова. Отличное средство для отдыха.

3. Одна книга, которую ты взял бы на необитаемый остров.
Хороший энциклопедический словарь

4. Одна книга, которая вызвала смех.
Много их было. Самая смешная, наверно "Там где нас нет " Успенского

5. Одна книга, которая вызвала слёзы.
Тоже много. Из меня слезу нетрудно вышибить. Недавно вот хлюпала носом над детскими стихотворениями Берестова. Казалось бы - что там такого душещипательного...

6. Одна книга, о которой ты жалеешь, что она не была написана.
"Похождения бравого солдата Швейка". Жаль, что Гашек ее не закончил :(

7. Одна книга, о которой ты жалеешь, что она была написана.
"Ангелы и демоны" Д.Брауна, потому что "Код Да Винчи" я не читала...

8. Одна книга, которую ты читаешь сейчас.
The Dark Volume by Gordon Dahlquist

9. Одна книга, которую ты давно собираешься прочитать.
"Американские боги" Геймана - давно уже на диске лежит.

Новое стихотворение

meoita@rambler.ru — Fri, 17 Jul 2009 05:31:38 GMT

Александра Левина aka frkr Восхитительно :))))

Угомонилась птица Гамаюн,
умаялась и надоела публике.

Разговорилась птица Говорун –
о мире, вере и моральном облике.

Раздухарилась птица Какадуй.
Поет и скачет. Поет и скачет.

В большом почете птица Козодой:
берет и доит, кого захочет.

С оттяжкой тарарахнул Зензивер.
Привычно опечалилась Зегзица.

В дымящейся золе от барбекю
опять зашевелилась Феникс-птица.

Ушел куда-то страшный кот Баюн,
не бает песен, баек не лабает.

Пришел из лесу серенький Молчок,
молчит и скалится, рычит и лает.

И пристальная птица Карачун
круги сужает.

http://frkr.livejournal.com/70810.html

Экскурсия

meoita@rambler.ru — Wed, 08 Jul 2009 16:32:30 GMT

Свозили чудо в Воронеж, в музей, в зоосад, просто так прогулялись. Купили ему игрушку "Юный палеонтолог" - пластиковый скелет залитый то ли гипсом то ли глиной, его надо оттуда выковыривать специальной лопаткой и кисточкой, а потом собирать. Чудо немедленно все перемазалось в глиняной пыли, но в общем довольно.
А в зоосаде восхищался крокодилами - они там крупные и сытые, лежат без движения, рядом специальные таблички "Крокодил живой", чтобы не сомневались :) Катался на осле и общался с пони. Еще там почему-то есть коза, но козами нас не удивишь :)
А мне больше всего там понравилась рыба с непонятно чьим логотипом на борту

Дождалась!

meoita@rambler.ru — Wed, 24 Jun 2009 14:06:27 GMT

Наконец ко мне приехала книжка, которую я заказывала еще в феврале, типа на день рождения.

Полгода ждала, зато в четыре раза дешевле, чем на Озоне.
Теперь буду совершенствовать свой английский.

R.I.P.

meoita@rambler.ru — Fri, 19 Jun 2009 12:06:33 GMT

"Марсианские хроники" тихо скончались.

Срок регистрации домена mars-x.ru закончился

А когда-то там было весело ...

UPD: Заработало!
Поживем еще :)))

meoita@rambler.ru — Tue, 16 Jun 2009 04:37:59 GMT

У нас оказывается тоже был ураган, а я все проспала. Хотя, на нашей улице ничего серьезного и не было, так один-два резких порыва ветра, несколько небольших веточек сорвало с ивы. А в центре - ого-го, там и сучья толстые лежат и град шел крупный. В библиотеке половина стекол выбита и вывеска пробита в нескольких местах. А рядом магазин пластиком обшитый, выглядит как будто по нему из пулемета садили. Народ вовсю обсуждает - говорят на речке град был вообще с куриное яйцо и кому-то таким прилетело по голове, крепко но не смертельно.
А на нашей улице как всегда тихо. никогда со мной ничего такого не случается. Наверное, это хорошо :)))

Змей

meoita@rambler.ru — Sat, 06 Jun 2009 15:24:12 GMT

Старый змей, "ворона" у нас поломался - потерялись распорки. Зато папа сделал большого, коробчатого змея, и сегодня мы ходили его пускать. Ветер был что надо, так что удовольствие получили по полной

"Гиперион" в переводе А.А.Щербакова

meoita@rambler.ru — Mon, 25 May 2009 04:21:27 GMT

Отрывки из третьей главы, опубликованные в журнале "Фантакрим-MEGA"
Сканировал

vvladimirsky , выложил velobos , а я распознала, насколько возможно.

Сканы здесь

Распознанный текст здесь

О Сергее Снегове

meoita@rambler.ru — Sun, 24 May 2009 02:55:15 GMT

Дочь Снегова - Татьяна Ленская elimeri выкладывает в своем журнале материалы о его жизни и творчестве.
Начало - здесь

Сергей Снегов "Книга бытия"

meoita@rambler.ru — Mon, 18 May 2009 03:43:20 GMT

— Я слышал, тебя дважды приговаривали к расстрелу.

— Трижды, — сказал он с гордостью. — Честь по комедии: три полностью законных раза.

— И не расстреляли?

— Разве незаметно, что я живой? Меня расстрелять невозможно.

— Значит, у тебя большая рука в Москве?

— Не большая рука, а большие дела. Сам Вышинский мне недавно сказал — по-дружески так: «Давно надо бы с вами разделаться, Малый, а не могу — права не имею».

— Вышинский по-дружески с тобой разговаривал?

— А как он мог по-другому? Впрочем, Вышинский — гад. И прокурор Крыленко — подонок. С ним я тоже говорил. Нехорошие люди. Возмущаются, что меня расстреливать запрещено. И впредь так будет: приговорить к расстрелу — пожалуйста, не возражаю. А привести приговор в исполнение — дудки.

— Чем же ты заслужил такую индульгенцию?

— Чего-чего?

— Индульгенцию. В смысле: освобождение от наказания за любое прегрешение.

— Не за любое. Подними я восстание против советской власти — защита не сработает. Но восстания не моя стихия, я больше по экономике.

— И по красивым девочкам. Сам говорил, что они тоже твоя стихия. Семья исключена?

— Исключена. Не женился и не женюсь. Зачем? Юбками меня господь не обделил — этого добра хватит.

— Какие же у тебя немыслимые заслуги?

Он хитро улыбнулся.

— Вот чего захотелось! А слышал о такой вещи, как подписка о неразглашении?

— Всякое неразглашение имеет свой срок. По истечении времени секреты рассекречиваются.

— Мой секрет не рассекретят, пока существует советская власть. Ибо он касается принципиальных ее основ. Понял? Принципиальных!

— Понял только то, что ничего не понимаю.

— А больше тебе и не надо. Теперь понимаешь? Так как же насчет девочек? Позвонить, что ли? Одна шатенка, другая черней нашей южной ночи. Тебе обе понравятся. Но выбирай только одну, другая будет моей.

— Пошел ты со своими девочками! Так не расскажешь о своих принципиальных тайнах?

Аркадий совсем захмелел — у меня в голове тоже зашумело. Я становился все настойчивей — он слабел. И наконец раскололся, взяв с меня слово, что даже после смерти, на адском суде, на строгом допросе у верховного Сатаны, я и намеком не проговорюсь о том, что он, Аркадий, считал своим величайшим подвигом.

Я постараюсь передать его пьяный и несвязный рассказ своими словами.

Я уже говорил, что когда-то Аркадия послали усмирять восставших немцев-колонистов — начальником красного бронепоезда. На заводе Гена снаряды начинили не взрывчаткой, а поваренной солью. Нужно было немедленно возвращаться обратно для перезарядки, но Аркадий задержал бронепоезд, чтобы вдоволь поспекулировать дефицитным для села товаром. В ЧК, предвидя расстрел, он заявил, что дружит с левым эсером Муравьевым (еще недавно тот командовал Черноморским флотом, а теперь стал одним из руководителей Восточного фронта, который сражается с Колчаком). Вряд ли его другу понравится, доказывал Аркадий чекистам, что они так жестоко расправились с боевым товарищем. Муравьев был капризен и политически непредсказуем (все-таки не большевик), но воинская его слава гремела по всей стране. С ним приходилось считаться. И одесские чекисты, чтобы не попасть впросак со своей самодеятельностью, отправили Аркадия в Москву, рассчитав, что там либо утвердят их расстрельный приговор, либо заменят провинциальный гнев на столичную милость. Пока Аркадия этапировали, много чего произошло. Муравьева назначили командующим Восточным фронтом — и он принял под свою руку все части Красной армии, находившиеся на Волге. Против советской власти подняли восстание пленные чехословаки — они, вместе с Колчаком, готовились к наступлению на Москву. Ленин объявил, что самое главное — это Восточный фронт и что речь идет о полной гибели или об окончательной победе советской власти.

Именно тогда, в конце июня 1918 года, левые эсеры подняли в Москве восстание и убили немецкого посла Мирбаха, чтобы спровоцировать возобновление войны с Германией. Мятеж поддержала московская ЧК, в которой служили много социал-революционеров, восстали войска и в других городах. Троцкий с помощью верных ему латышей Данишевского быстро подавил московские беспорядки и направил отряды на ликвидацию волнений в Ярославле и других северных городах.

Но позиция волжских эсеров оставалась неясной. И это было самым тревожным. Если бы новый командующий Восточным фронтом поддержал мятеж и направил войска на Москву, Красная армия не вынесла бы соединенного удара своих восставших дивизий, поддержанных чехами и Колчаком. Муравьев колебался весь конец июня и начало июля. Судьба большевистской власти воистину висела на волоске — и волоском этим был характер нового командующего советскими восточными армиями.

В эти дни Аркадия привезли в Москву. Его принял важный государственный чин из руководителей ЧК. «Даже сверхважный!» — довольно объяснил Аркадий, не назвав, впрочем, фамилии.

— Вы товарищ Михаила Артемьевича Муравьева? — спросил «высокий» чекист.

— Даже друг, — ответил Аркадий. Он надеялся, что близость к знаменитому военачальнику существенно облегчит его положение.

— За одно то, что вы друг Муравьева, вас следует расстрелять не один, а два раза, — мрачно сказал чекист. — У нас есть точные данные, что он готовит измену.

Аркадий, хоть и ошеломленный неожиданным известием, все-таки был из людей, которые в самых неблагоприятных ситуациях не теряют ни сообразительности, ни присутствия духа.

— Я же не собираюсь изменять советской власти — зачем меня расстреливать, да еще дважды? Вы ликвидируйте Муравьева — это будет справедливей.

— А как его ликвидировать?

— Это в ЧК не знают, как это сделать? Что-то не верится.

— Муравьев не в наших руках. Он на Волге, командует фронтом, вокруг него верные ему солдаты...

— Подошлите к нему хорошего человека, лучше из его знакомых, чтобы он сразу не заподозрил. Неужели не найдете?

— Вы не только знакомый, но и друг. Возьмете на себя такое поручение?

— А зачем мне убивать Муравьева? Я террором не занимаюсь.

— Вы приговорены к расстрелу. Разве вас не прельщает перспектива, что приговор будет отменен?

— А вы дадите гарантию, что со мной не расправятся охранники Муравьева? Я свое дело, может быть, и сделаю, но и они не из калек. Я многих его телохранителей знаю — отчаянный народ.

— Вы тоже из отчаянных, нам это известно.

— Нет, я не буду менять смерть на гибель. Выгоды не вижу.

— Есть выгода, — сказал чекист. — Слушайте меня внимательно, Малый. Мы, большевики, принципиально против индивидуального террора. И никогда на него не идем. Наш метод — террор массовый, класс против класса. А если вынуждены идти против отдельного человека, то под давлением чрезвычайных обстоятельств и в большой тайне. Сегодня создались такие чрезвычайные обстоятельства. Нужно убрать Муравьева — чтобы он не убрал нас. И сделать это до того, как он объявит нам открытую войну и двинет на Москву войска Восточного фронта. А вам, как исполнителю тайного теракта, принесем нашу особую благодарность за великую услугу советской власти!

— Благодарность, равную возможной потере головы?

— Она будет выше! Не забывайте, что, отказываясь от нашего поручения, вы потеряете голову реально.

— Маловато, согласитесь... Шило на швайку.

— Я сказал: получите особую благодарность. Если выполните задание и спасетесь, мы дадим вам привилегию, которая освободит вас от судебного наказания за любые преступления, кроме восстания против советской власти и убийств. Это письменное обязательство будет храниться в нашем тайном архиве — и оно освободит вас от вынесенных уголовными судами приговоров. Разве мало?

В общем, сказал Аркадий, он согласился рискнуть головой, чтобы сохранить ее и обеспечить себе неслыханную независимость от судебных преследований. В помощь ему дали здоровилу моряка, тоже из прошлых муравьевских товарищей (он, как и Аркадий, за какие-то грехи попал под «размен» в ЧК). Их быстренько доставили в Симбирск, куда приехал Муравьев. В день их приезда он объявил о разрыве с большевиками, приказал Восточному фронту повернуть армии на Москву, от имени всей России отменил Брестский мир и самолично возобновил войну с Германией.

Аркадий и матрос явились в ставку и попросили охрану пропустить к Михаилу Артемьевичу двух его старых черноморских друзей. Их обыскали и забрали оружие.

Муравьев сидел за столом — спиной к открытому окну. Стоял жаркий июль, с Волги в окно тянуло прохладой. На столе перед Муравьевым лежал маузер. У противоположной стены сидели охранники, зорко следившие за поведением гостей. Аркадий и матрос сели к ним спиной.

— Рад вас видеть, старые товарищи! — сказал Муравьев. — С чем пожаловали?

— Душевный привет Михаил Артемьевич! — ответил Аркадий. — Явились под твою защиту. Немного поссорились с советской властью, пришлось подорвать когти.

— А насколько поссорились?

— Да нас решили пустить на распыл за некоторые прегрешения. Только мы тоже не промах — сбежали. А я случайно узнал, что против тебя тайно готовят большое дело, и пустился на Волгу, чтобы предупредить.

— Большое дело и тайно? Еще до того, как я объявил большевикам войну? Так что они надумали?

— Приговорили тебя к смерти: уже давно внушаешь не

доверие. И подобрали исполнителей.

Муравьев весело захохотал.

— Казнить меня? Среди моих людей? Да кто эти сумасшедшие?

— Мы! — крикнул Аркадий и схватил со стола маузер.

В эту секунду матрос опрокинул на Муравьева массивный стол и быстро повернулся к ринувшимся на них телохранителям. Аркадий пускал пулю за пулей в прижатого к стене Муравьева, а матрос, схватив стул, отбивался от охраны, которая не стреляла, боясь попасть в своего шатавшегося командира.

Потом Аркадий вскочил на подоконник и выпрыгнул в окно. Он услышал за собой выстрелы: телохранители наконец применили оружие. Поняв, что товарищ наверняка погиб, Аркадий припустил в береговые кусты. Он свободно мог бегать на рекорд и в спокойное время, а тут смерть гналась по пятам. Ему помогло и то, что в городе началась перестрелка между солдатами, верными погибшему вождю, и большевиками.

В тот же день в Москве Совнарком объявил Муравьева вне закона — это придало убийству видимость законности.

— Так в чем особая секретность твоего поступка? — допытывался я у Аркадия. — Почему прямо не объявили, что Муравьева ухлопал ты и потому тебе вся честь и заслуга?

— Чудак, неужели не понимаешь? — удивился Аркадий. — Да именно потому, что партия в принципе против индивидуального террора, а убийство Муравьева было совершено еще до того, как он официально порвал с большевиками. Арестовать его и законно судить было невозможно, оставался индивидуальный теракт, совершенный тайно. Вот это и надо скрывать, чтобы не позорить коммунистические идеи.

Рассказ Аркадия противоречил всему, что я знал о гибели Муравьева. Шумное заседание Симбирского совета, проходившее под руководством старого большевика Иосифа Михайловича Варейкиса, вызов на него мятежного полководца, возникшая в ходе политического спора перестрелка и гибель Муравьева на глазах у всех присутствующих... Привычные картины подавления мятежей при помощи мудрого большевистского руководства и при всенародной поддержке советской власти так крепко засели в моей голове, что поначалу я усомнился. Но в словах Аркадия было одно преимущество: они хорошо объясняли необъяснимую его защиту от любых судебных кар. И наоборот: если их отвергнуть, то на первый план выходила все та же непостижимая загадка — что же такого удивительного он совершил, что удостоился стоять вне закона?

Только когда настал зловещий 1937-й, защита Аркадия не сработала. Его арестовали за очередное наплевательство на экономические интересы государства, некоторое время продержали в тюрьме и наконец привели в исполнение смертный приговор — пятый или шестой в его жизни.
Т.2. С.478-485

Мужские игрушки

meoita@rambler.ru — Tue, 12 May 2009 04:27:34 GMT

Это не государственное, это частное, человек сам для своего удовольствия делал.
Здесь вот много еще фотографий.
Тут тоже нехило.
А теперь и муж во все это влезает. Как представлю, что вокруг дома понастроится 8-/

Сергей Снегов "Книга бытия"

meoita@rambler.ru — Mon, 11 May 2009 03:15:30 GMT

Большой красотой она не брала, но была своеобразной и привлекательной. Мы сидели на диване и разговаривали. Я спросил ее о фамилии: неужели она из тех знаменитых украинских Палеев, прославленных Пушкиным и описанных Костомаровым? Она подтвердила, что ведет род именно из этой семьи и среди ее предков есть даже графы. Впрочем, она не чистая украинка. Не то отец (уже в советское время), не то дед (еще до революции) — я уже не помню деталей — сошелся с цыганкой из табора, певуньей и плясуньей. Умение петь ей не передалось, она использует свой голос лишь для академических речей. Но танцевать она любит. Не пройдемся ли в танго или вальсе под патефон?

— К сожалению, не могу, — сказал я, назвав ее по имени. Это имя — и, кажется, красивое — теперь начисто выветрилось из моей головы. — Так и не научился танцевать.

— Понятно, тонули с головой в книгах. А что бы вы могли сделать в обычной жизни — столь же чудовищно необычное, как ваша теория о том, что Ленин был последователем Спинозы?

— Могу сесть на пол у ваших ног, смотреть вам в глаза, говорить старорежимные комплименты, старорежимно целовать ваши руки и даже колени — если, конечно, позволите.

— И это при всех? Тогда показывайте! Люблю, когда мужчины валяются передо мной на коленях.

Она все же не ожидала, что я рухну на пол. Она побледнела и откинула назад голову — а я поднял на нее глаза, которым постарался придать выражение полной готовности к дальнейшим услугам.

Наш многообещающий разговор, однако, не состоялся. Я услышал тревожный голос Трояна:

— Сергей, срочно на кухню! Нужна гастрономическая консультация.

На кухне Николай свирепо набросился на меня.

— Ты что — рехнулся? При всех обнимать колени Палей! Захотел завтра же получить ссылку в астраханские степи? И еще повезет, если только на пять лет!

Я ничего не понимал.

— А почему я не могу обнимать колени женщины, если она привлекательна и умна? Или за кандидатами философских наук и секретарями ваших идейно непорочных академий запрещено ухаживать?

— Остолоп! Даже за докторами волочись, если нравится. Но за подругами Андрея Жданова — не смей! Ясно?

Теперь все было ясно. Я лез на рожон (и порой — остервенело) только по крайней нужде. Здесь ее не было.

Несколько минут я постоял на кухне, чтобы вернуть себе полную безмятежность. Когда я вернулся в комнату, Палей насмешливо улыбалась. Она отлично поняла, о чем беседовал со мной на кухне Николай Троян.

Спустя несколько минут она сама подошла ко мне.

— За мной пришла машина, я должна уехать, — сказала она. — Мы с вами так интересно провели время, что я задумала одно дело. Как вас можно известить, если я захочу с вами увидеться?

Я назвал номер телефона заводской лаборатории — другого способа связаться со мной не было. Примерно через неделю она позвонила.

— Вы можете уйти с вашего завода днем? Послать за вами машину?

— Не надо никакой машины, — поспешно сказал я. — Второй номер трамвая ходит часто. Куда ехать?

— В академию. Мы располагаемся в Мраморном дворце на Дворцовой набережной. От остановки трамвая на Марсовом поле не больше двух сотен метров.

С завода я мог уйти в любое время: служебных дел было много и на стороне. Честно говоря, я часто этим пользовался.

Вскоре я уже входил в Мраморный дворец. Палей сидела в огромной нарядной комнате, одна, за большим столом.

— Как вы, наверное, догадались, я позвала вас не для того, чтобы вы стояли на коленях у моих ног, — улыбнулась она. — Мне нужна квалифицированная помощь, и, думаю, она вполне в ваших силах и интересах. Но — условие: согласитесь вы или откажетесь, никому ни слова.

Я охотно это пообещал. Палей продолжала. Секретная кремлевская типография печатает переводные политические книги (тиражи маленькие — от десяти до сотни экземпляров, в основном для членов ЦК и политбюро, ну, и для других крупных партийных руководителей). Ее друг систематически получает эти издания. Некоторые он сразу читает или просматривает. Но у него так мало свободного времени! Многие книги он передает ей — после она обращает его внимание на самые интересные места. Но и ей некогда. И потом: она специализировалась в истории философии, а не в проблемах международной политики — временами ей просто трудно. Она могла бы давать мне некоторые из этих книг, поскольку других возможностей познакомиться с ними у меня никогда не будет. А я — в благодарность — скажу, какие ей нужно просмотреть страницы, чтобы потом доложить о них другу.

— А я смогу брать эти издания с собой?

— Конечно, нет! Все они идут под грифом «секретно» или «совершенно секретно». Вы будете сидеть в соседнем пустом кабинете и читать, что я вам выдам. Я даже закрою вас на ключ, чтобы никто не вошел. Связываться будем по телефону. Перед уходом вы вернете книгу и сообщите, что в ней заслуживает особого внимания. Согласны? Тогда начинаем.

Она достала из стола «Миф двадцатого столетия» Альфреда Розенберга — средних размеров книжицу, отпечатанную на прекрасной бумаге, с грифом «секретно» на переплете и большим номером 8, написанным цветным карандашом.

Пустой кабинет оказался еще более внушительным и нарядным, чем комната Палей, — наверное, это было служебное обиталище ее отсутствующего начальника. Она закрыла меня на ключ — и я просидел взаперти до шести вечера. Книга Розенберга показалась мне довольно скучной. На столе лежала кучка цветных, хорошо очинённых карандашей. Палей разрешила мне подчеркивать самые важные фразы, только потребовала, чтобы я ничего не писал ни на полях, ни в тексте — мой почерк в таких изданиях был неуместен.

Так началось наше с Палей тайное сотрудничество, которое продолжалось несколько месяцев. Сперва раз в неделю, потом один-два раза в месяц я приходил в Мраморный дворец и знакомился с литературой, закрытой для общего пользования. Некоторые книги (например, толстая «Моя борьба» Гитлера) требовали от меня несколько дней. Но из «Mein Kampf» я не выбрал ничего, кроме нескольких широко известных цитат о восточной политике фашистов. Опус Гитлера тоже показался мне изрядно скучным. К тому же он был плохо написан.

Одна из книг оказалась не так интересной, как загадочной — я говорю о мемуарах поляка Рыдз-Смиглы, преимущественно посвященных его сотрудничеству с недавно умершим создателем польского государства Юзефом Пилсудским. Рыдз-Смиглы вспоминал об одном историческом эпизоде, который показался мне очень значительным. С того дня, как я держал в руках эти мемуары, прошло почти шестьдесят лет, многое стало забываться, многое видится по-другому, но эта страница стоит перед глазами, словно только что прочитанная.

Рыдз-Смиглы писал, что летом 1920-го, когда новосотворенная Польша находилась на краю гибели (Тухачевский подошел к самой Варшаве, а конная армия Буденного победоносно наступала на Львов), Пилсудский собрал секретное совещание лидеров политических партий левого крыла. Все присутствующие были его противниками — разных направлений и разной степени вражды. Маршал изложил собравшимся единственный план спасения, воссозданный им из столетнего небытия. Он, конечно, сделает все возможное, чтобы остановить Тухачевского и отразить Буденного, ему помогает Франция — она прислала в Варшаву генерала Вейгана. Но он, маршал, не может не считаться с реальной возможностью падения столицы. А в занятом большевиками Люблине два предателя — Юлиан Мархлевский и Дзержинский, лакеи Ленина, забывшие свою национальную честь. Если они придут к власти, полякам как нации придет конец. И вот он, Пилсудский, требует от «левицы», своих сегодняшних политических противников: в том случае, если Варшава падет и в ней появятся Мархлевский с Дзержинским, немедленно вступайте в коммунистическую партию Польши! Ибо там хоть плохие поляки, но — поляки, а не слуги Ленина, лишенные национальности рабы своего диктатора. Пока «левица», хоть и под видом коммунистов, будет у власти, польское государство сохранится. Это будет не та Польша, которую он создавал, плохая Польша, но все-таки — Польша, а не безликая область советской империи.

Рыдз-Смиглы заканчивал свой рассказ зловещей фразой: многие из нынешних руководителей польской коммунистической партии присутствовали на том секретном совещании, созванном Пилсудским.

На полях против этой фразы книги стояла краткая — красным карандашом — пометка: «Что скажет тов. Ст.?». Не знаю, кто был ее автором, — может быть, сам Жданов.

У меня в библиотеке, привезенной из Одессы, была небольшая книга самого Пилсудского — «1920 год». В ней создатель новой Польши удивлялся, что такой отсталый в нынешней механизированной войне род войск, как конница, мог нагнать столько страха на поляков, чуть ли не поставить их на грань поражения. Восхищался талантом Михаила Тухачевского и гордился, что под Варшавой сумел нанести поражение этому блестящему полководцу.

Надеялся, что еще скрестит шпаги с выдающимся советским военачальником, Наполеоном XX века.

Но он нигде не говорил о своем секретном совещании с левыми лидерами Польши! Либо Пилсудский скрыл этот важный государственный секрет, либо Рыдз-Смиглы придумал опасную провокацию против своих политических врагов. Впрочем, это маловероятно: люди, которых он поминал (правда, не уточняя их фамилий), были еще живы и могли протестовать.

Меня уже тогда занимало: что же на самом деле скажет Сталин, получив столь серьезную информацию? Автора заметки на полях не случайно интересовала сталинская реакция: он, очевидно, хорошо знал характер своего владыки. А я вспомнил, что среди многочисленных иностранных комвождей у Иосифа Виссарионовича было лишь два явных друга — немец Эрнст Тельман и поляк Юлиан Ленский, оба генеральные секретари своих национальных компартий. Я видел снимки: на одном Сталин обнимался с дубоватым на вид немцем, на другом — с импозантным поляком.

Фюрер, упрятав Тельмана в тюрьму, защитил его от изменчивых симпатий отца народов, а Коминтерн распустил немецкую компартию как организацию, в которую проникли классовые враги (это случилось после того, как коммунисты потерпели поражение в своей собственной стране). Наверное, и Тельману, останься он на воле, грозила бы гибель (уже не от Гитлера — от Сталина), и гораздо более скорая: фюрер десять лет терпел своего врага в лагере — Иосиф Виссарионович был куда быстрей и свирепей...

Я догадывался, что после грозных откровений Рыдз-Смиглы Ленскому придется несладко: Сталин, недоверчивый к соратникам, врагам верил. И — соответственно — был податлив на провокации. Но, конечно, я и подозревать не мог, каким жестоким будет его ответ!

Уже в лагере, куда стекались все слухи и тайные сведения, я узнал, что в 1937 году Сталин пригласил на совещание в Москву весь актив польской коммунистической партии. Не приехали — и потому спаслись — лишь те, которые в это время сидели в местных тюрьмах. Остальные тайными тропами пробрались в СССР. Здесь их арестовали и без промедления расстреляли, а сама компартия была распущена Коминтерном — как зараженная вражеским проникновением. Восстановили ее, если не ошибаюсь, только после нашего XX съезда.

Так руководитель коммунистов всего мира расправлялся с зарубежными коммунистическими партиями. Впрочем, своей тоже доставалось — до полной смены местных руководителей и почти полного обновления состава.

Книга Рыдз-Смиглы была, кажется, последней, полученной от Палей. Ко дню моего ареста летом 1936 года наше необычное сотрудничество тихо сошло на нет.
Т.2. С.469-476

Сергей Снегов "Книга бытия"

meoita@rambler.ru — Wed, 06 May 2009 03:42:58 GMT

В 1948 году, после многолетних скитаний по тюрьмам и зонам, я, временно освобожденный, прибыл в Одессу — повидать маму и побродить по городу. Еще в доарестные времена я привык везде, куда ни забрасывала судьба, прежде всего ходить в художественные галереи, потом — в театры и на футбольные матчи. Я с детства знал каждую комнатку, каждый уголок всех одесских музеев — западной живописи (на Пушкинской), русской (на улице Короленко, в бывшем дворце Нарышкиных), новой (на Сабанеевой мосту, во дворце графа Толстого) и археологическом (на Приморском бульваре).

Естественно, в первые же дни пребывания в Одессе я поинтересовался, как сказалась на них война. Война сказалась не так зло, как решения местных партийных руководителей. Музей западной живописи и археологический сохранились на прежних местах, а старых и новых русских художников объединили.

Я поехал в этот объединенный музей на улицу Короленко, бывшую Софиевскую, во дворец Нарышкиных (но, возможно, и Потоцкого — некоторые справочники называют именно эту фамилию). Война пощадила роскошное здание на высоком берегу над одной из гаваней порта. И картины в нем тоже были знакомы с детства — самое большое на Украине собрание русских и украинских художников.

Неожиданно я увидел портрет Сталина кисти И. Бродского (вообще-то художник специализировался на Ленине, но в середине двадцатых годов сотворил красочный облик и нового вождя, неотвратимо становящегося единственным — из живых, понятно). Эту знаменитую картину сразу же приобрела Третьяковка, о ней много писали (естественно, только хвалили) — как ее занесло из прежнего престижного обиталища хоть и в богатый, но все же провинциальный музей? Я долго всматривался в портрет. Облаченный в партийный френчик, Сталин стоял, опираясь рукой на стол, и хмуро, с недоброй настороженностью смотрел на меня — отнюдь не парадный облик вождя и маршала, созданный недавно прославленным иконописцем Налбандяном и украшающий ту же Третьяковку! Я не мог оторваться от картины Бродского, я понимал значимость того, что видел: мастер не только изобразил человека, каким он был в тогдашней реальности, но и предсказал, каким он станет в будущем.

Но самых моих любимых художников, мастеров «Мира искусства» (их картины были основой сабанеевского музея), в музее нынешнем, громко названном Одесской государственной картинной галереей, я не нашел. Меня стали мучить мрачные догадки: вероятно, во время войны в здание на Сабанеевой мосту попала бомба — и шедевры русских импрессионистов погибли под развалинами.

Я обратился к смотрительнице одного из залов (в каждом ходило по одной такой надзирательнице):

— Когда-то Одесса владела лучшим в стране собранием полотен русских художников начала века. Неужели ни одной картины не удалось сохранить?

Похоже, ее разгневало это оскорбительное подозрение.

— Что вы такое выдумываете? Ни одной картины не погибло. Еще и румыны не подошли к Одессе, а у нас уже все было упаковано и готово к эвакуации.

— В том числе и мастера «Мира искусства»?

— Конечно! Разве мы оставили бы их на разграбление румынским мамалыжникам? Ни одной картины не пропало, ни одна не погибла. Я сама их паковала — несколько суток домой не уходила. Головой отвечала за сохранность каждой вещи! Я недоуменно оглядел полупустые стены.

— Тогда где же они?

Смотрительница некоторое время боролась с собой: служебное рвение требовало сохранить важный государственный секрет, южная общительность призывала поделиться мрачной тайной.

— Укрыты! — выпалила она.

— Укрыты? Где? От кого? Таиться дальше не имело смысла.

— Ну, где? Где надо, туда и поставили. Весь наш запасник завален картинами. Запрещено показывать народу идейно вредные произведения.

— Идейно вредные?.. А где ваш запасник?

— На чердаке.

— Можно мне пройти на чердак? Хоть одним глазом глянуть...

— Нельзя. Только директор музея может позволить. Но он не разрешит, он очень строгий.

— Я все-таки пройду к нему.

Я постучал в директорский кабинет, услышал громкое: «Войдите!» — и сразу узнал поднявшегося мне навстречу Брауна. Правда, теперь это был не прежний рослый юноша-весельчак, а крепкий мужик с коллекцией боевых наград на кителе. Впрочем, мне показалось, что он не изменился — только повзрослел. Вероятно, и я, уже подходивший к сорокалетию, сохранился неплохо, потому что Браун, увидев меня, сразу воскликнул:

— Тю, Сергей! Вот не ожидал!

Мы обнялись, расцеловались и стали перебрасываться обязательными вопросами: откуда, как, когда, для чего? Я узнал, что Браун благополучно прошагал всю войну (однако ранений не избежал), после демобилизации на старое хлопотное местечко в народном образовании не вернулся — друзья подыскали уголок позатишней: опекать музейные сокровища. Я поведал ему о своих трудах и днях — он посочувствовал моим бедствиям и порадовался, что они мало на мне отразились: картавлю, правда, по-прежнему, но морщин не завел, даже зубы на своих цинготных северах не потерял. Он, Браун, о себе такого сказать не может — и морщины есть, и зубы не все: окопная житуха была не слаще моей тюремно-лагерной, даже, наверное, похуже.

— Я ведь почему к тебе? — сказал я, когда мы покончили с приятельской обязаловкой. — Хочу посмотреть на художников, которых ты таишь в своем чердачном запаснике.

Он поморщился.

— Зачем? Ничего интересного — всякие импрессионисты, декаденты, упадочники...

— Многих из них я люблю с детства. Взглянуть бы на старые увлечения...

— У тебя всегда было неважно со вкусом, — назидательно установил Браун. — Помню, как тебя крыли за всякую личную отсебятину и идейные погрешности.

— Было, было... Но сейчас прошу как друга.

Браун вызвал смотрительницу и велел провести меня по запаснику.

Мы поднялись на чердак. Я восхищался и негодовал. На дощатом полу, вплотную, рамами одна к другой (как книги на полке — переплетом к переплету), стояли полотна знаменитых художников начала века. Я разворачивал и наклонял картины, чтобы лучше видеть, осторожно извлекал их из кучи... Здесь было все, чему я так радовался в юности, чуть ли не каждую неделю посещая удивительное сабанеевское собрание. Я снова увидел и величественную «Валькирию» Врубеля, и «Дон Жуана» Репина, и «Осенний пруд» Левитана, и «Небесное видение» Рериха, и его же «Кудесников», и «Болотные огни» Серова, и весь

«Мир искусства» — Бенуа, Добужинского, Вакета, Лансере, Остроумова, Головина, Коровина, Борисова-Мусатова, бесценные, изящные миниатюрки Сомова. Впрочем, Сомов был не весь, многое из его одесского дореволюционного собрания было продано в первую пятилетку. И над всей этой сокровищницей нависала голая, даже дощатым потолком не прикрытая, жестяная крыша, зимой — заваленная снегом и насквозь промерзшая, в свирепые июльские солнцепеки — раскаленная до ожогов...

Впоследствии я, уже писатель, два раза был в запасниках Третьяковки, где в прежней церковке хранилось то, чему не хватило места в официальной экспозиции и что не разрешалось показывать посетителям — дабы охранить их, посетительскую, идейную незамутненность. Там все же господствовал некий порядок. Картины были размещены в специальных деревянных козлах, чтобы одна не терлась о другую, всюду висели термометры и психрометры — температура и влажность воздуха контролировались...

— Ты — преступник! — гневно бросил я Брауну, вернувшись в кабинет. — Ты сознательно губишь народное достояние!

Браун, видимо, неплохо помнил мой характер: он знал, что я непременно нападу на него, и надежно подготовился к защите. Он хладнокровно парировал:

— Не преступник, а отличник музейной деятельности! Надежный исполнитель письменных указаний нашего министра культуры Николая Александровича Михайлова. И не гублю народное достояние, а охраняю наш высокоидейный, наш глубокосознательный народ от вражеских извращений, от тлетворного дурмана поклонников буржуазного искусства для искусства, препятствующего нам в нашем героическом... На, почитай сам, если сомневаешься!

Единым духом выпалив эту тираду, Браун швырнул мне загодя приготовленные оправдания — директивные указания министерства культуры музеям страны, как надлежит хранить художественные экспонаты. Преступный документ! Браун действительно был безгрешен. Он точно выполнял предписания своего московского начальства — не допускал, чтобы идейно порочные и идейно ущербные художественные произведения разъедали здоровый дух нашего героического народа.

— Вот такие пироги, браток, — прервал Браун затянувшееся молчание. — На меня ничего валить не надо. Все мы выполняем волю пославшего нас — так, кажется, сказано в Евангелии. Между прочим, вредная, но умная книга: я как-то заметил, что и сам товарищ Сталин не пренебрегает цитатами из нее. Он ведь в детстве хорошо изучил религию...

— Ну, прямой запрет экспозиции — но ведь не порча картин! — собрался я с духом. — Они же гибнут на чердаке, пойми! На международных аукционах за каждую из них дадут больше золота, чем она весит (вместе с рамой!). Ты же военный, ты прошел половину страны — ты лучше меня знаешь, какой разор, какую нищету принесла эта проклятая война. Да если просто продать за границу эти гибнущие шедевры — сколько детей можно накормить, сколько домов построить, сколько заводов восстановить! Или ты заботишься о том, чтобы и капиталисты не подверглись тлетворному влиянию всяких наших упадочников, импрессионистов и декадентов?..

— Ша! — прервал он меня. — Ша, говорю тебе. Слушай теперь сюда. Имею важное деловое предложение. Напиши на меня донос.

— Донос? Какой донос? — растерялся я.

— Принципиальный, идейно выдержанный. Научно обоснованный.

— Не вижу повода для шуток! — разозлился я. Я решительно не понимал, к чему он клонит.

— Никаких шуток! Какие могут быть шутки в таких серьезных делах, как принципиальное доносительство? Изложи письменно все, что ты сейчас наговорил, и адресуй моему начальнику — министру культуры Михайлову Эн.А.

— Но ведь это не разоблачение, а всего лишь горестная констатация...

— Будет и разоблачение — сразу после твоей горестной констатации. Без хорошо состряпанного доноса на определенную личность бумага не имеет делового вида. Общие рассуждения никого не захватывают.

— И ты хочешь, чтобы я донес на определенную личность — и этой личностью должен стать ты?

— Именно! Вижу: лагерные мытарства таки не полностью отшибли у тебя природную сообразительность. Правда, соображаешь ты не быстро.

— Воля твоя...

— Правильно — моя! И не только воля, но и реальное выполнение. Поклеп на меня я тебе продиктую, поручить тебе это важное дело не могу. Ты увлечешься и такое накатаешь! Настоящий донос должен идти на пользу и нашему общему делу, и — особо — доносчику. Егдо93, донос на меня должен послужить и галерее, и лично мне. Бери бумагу и выводи: «Уважаемый Николай Александрович! Приехав по делам в Одессу...»

И Браун продиктовал мне письмо в министерство культуры, в котором было и реальное положение дел, и обвинение директора галереи в недостаточной заботе о физической сохранности картин художников начала века. «Этот типичный исполнительный чиновник, этот бюрократ, буквально претворяющий в жизнь любые правительственные предписания, — увлеченно доносил на себя Браун, — решительно отказывает деятелям "Мира искусства" в экспозиции и ссылается при этом на министерские директивы номера и даты такие-то... — он педантично перечислил соответствующе цифры. — А на замечание, что чердачное помещение абсолютно не приспособлено для запасника и дорогие картины в нем неизбежно портятся, с той же бюрократической обстоятельностью возразил, что три раза обращался с настоятельной просьбой выделить деньги для надлежащего оборудования и три раза получал решительный отказ из-за отсутствия свободных средств, номера и даты отказов такие-то...»

— Теперь отчетливо надпиши конверт и укажи свой обратный адрес, — приказал Браун, удовлетворенно перечитав надиктованную бумагу. — Почерк у тебя по-прежнему далек от каллиграфии, но это мы переживем. Теперь вложи донос в конверт и заклей его. Собственным языком!

— Я сдам письмо заказным по дороге домой, — сказал я, собственноязычно заклеивая конверт.

— «По дороге домой» — категорически отменяется. Доверить тебе такие важные документы, как донос на меня, решительно не могу. Отправлю его сам. Даже услугами секретаря не воспользуюсь.

И Браун хладнокровно положил конверт в бумажник.

— Скажи, — вспомнил я, — а почему в твоей экспозиции оказался портрет Сталина кисти Исаака Бродского? Такая знаменитая картина...

Он лукаво подмигнул.

— Времена со временем меняются — слышал о таком изречении? То, что когда-то считалось восхвалением, сегодня расценивается как умаление, а то и прямой поклеп. Не уверен, что завтра не прикажут снять это прославленное творение с экспозиции и притулить его куда-нибудь в заказник — в самую паутинную темень.

Больше мы с Брауном не встречались. Вернувшись в Норильск, я получил письмо из министерства культуры. На бланке были напечатаны два слова: «Ваше предложение», а ниже — лиловыми чернилами — от руки добавлено: «учтено». Внизу виднелась такая же лиловая подпись — но не Михайлова, а кого-то из его заместителей.

В 1955 году, после реабилитации, я снова пришел в Одесскую картинную галерею. Браун в ней уже не директорствовал. И портрета Сталина работы Бродского не было в экспозиции. Зато несколько залов занимали картины художников «Мира искусства» и их современников — те сокровища, которые еще недавно погибали на продуваемом всеми ветрами и раскаляемом солнцем чердаке.

Не думаю, что донос директора галереи на самого себя, написанный моей рукой, сыграл заметную роль в их воскрешении. Причина была в смерти Сталина — самые омерзительные из его идеологических запретов понемногу умирали вслед за своим автором.

Но меня тешила мысль, что и я приложил к этому свою слабую руку.
Т.2. С.333-341